?

Log in

No account? Create an account

argnoor in rkrp

В.Г.ПЛЕХАНОВ. "НОВЫЙ ЗАЩИТНИК САМОДЕРЖАВИЯ, ИЛИ ГОРЕ г. Л. ТИХОМИРОВА"

В.Г.ПЛЕХАНОВ. "НОВЫЙ ЗАЩИТНИК САМОДЕРЖАВИЯ, ИЛИ ГОРЕ г. Л. ТИХОМИРОВА" ( продолжение )

Если на долю русского «интеллигентного» человека выпадет молодость, бурная в политическом отношении, и если ему в более зрелом возрасте захочется отдохнуть и пожить в свое удовольствие, то он начинает вздыхать о «культурной работе». В чем должна состоять она — этого он и сам хорошенько не знает. Из его сбивчивых объяснений обыкновенно понятно только одно: весьма значительная часть будущей «работы» пойдет на охранение и сохранение его «культурной особы». Помилуйте, у нас дорог каждый образованный человек, — уверяет будущий культуртрегер, избегая при этом смотреть вам прямо в глаза. Иначе сказать, он до такой степени хорош и поучителен в своей «интеллигентности», что, взирая на него, русский народ уже тем самым излечится от многих болезней, подобно тому как евреи исцелялись в пустыне, взирая на медного змия. Эту-то «работу» изображения из себя российского медного змия и рекомендует своим читателям г. Тихомиров. Человек, увлекавшийся некогда славой Робеспьера или Сен-Жюста, делает теперь вид, что увлекается доблестными примерами образцового помещика Костанжогло или ангельски доброго откупщика Муразова.
Но, говоря о такой работе, он не должен был ссылаться на историю. Напоминая читателям о Петре, Екатерине и Александре II, наш автор сделал большую неосторожность. Вникнув в смысл указанных им примеров, читатель может сказать себе так: много или мало было «культурной работы» в царствование того или другого из названных лиц, но, поскольку она действительно имела место «в стране», она состояла в переустройстве общественных отношений сообразно с наиболее вопиющими нуждами того времени. Спрашивается: способен ли теперь царизм, «каков он есть», взять на себя почин полезного и сообразного с нуждами нашего времени переустройства русских общественных отношений? Говорят, что самое необходимое переустройство этих отношений заключается в ограничении царской власти. Возьмется ли царь за эту «культурную работу»? Опасные это мысли, г. Тихомиров! Читатель, задавший себе подобный вопрос, недалек от совершенной неблагонамеренности. Но этого мало; некоторые читатели могут пойти еще дальше и предаться, например, такого рода «разрушительным» размышлениям: Реформы Александра II вызваны были крымским погромом, который навязал нам программу преобразований, безусловно необходимых для самосохранения России как европейской страны. Основанием всех других реформ было тогда уничтожение крепостного права. Оно, кроме общих экономических соображений, было предпринято еще и потому, что ежегодно возраставшее число крестьянских бунтов заставляло опасаться народного восстания. Отсюда следует, повидимому, тот вывод, что, когда мы захотим заставить царя взяться за «культурную работу», мы должны припугнуть его восстанием и уж, конечно, припугнуть серьезно, т. е. не ограничиваться словами, а на самом деле готовиться к восстанию. А это значит, что революционная деятельность есть та же культурная работа, но только с другой стороны. И этот последний род «культурной работы» в сущности выгоден для самих самодержцев. Побуждаемые опасностью восстания, они с большей легкостью будут превращаться в «освободителей». Для того чтобы Александр II задумался о реформах, нужно было то отчаянное положение России, при котором Николаю оставалось лишь покончить самоубийством. Революционеры примирят царей с неизбежной перспективой «культурной работы»; тогда и царские самоубийства окажутся, может быть, излишними.
Видите ли, г. Греч, в какой соблазн вводите вы своих читателей? Как же это вы ведете себя так необдуманно? А еще хвалитесь тем «отпечатком положительности», который будто бы всегда «отличал» вас! Зачем вы сунулись в историю? Ограничились бы превознесением той любезной вашему сердцу «культурной работы», которая нимало не касается общественных отношений и которая сторицею вознаградит нас за все злоключения даже в том случае, если абсолютизм отнимет у храбрых россов все, «что угодно представить».
Наш новейший Греч и сам знает, как мало трудолюбия обнаруживают русские монархи на поприще исторической «культурной работы». Поэтому он хочет подействовать на наш патриотизм, указывая на русские «национальные задачи», разрешить которые может, по его мнению, только «прочное правительство». В известном смысле наш царизм, кажется, никогда не имел недостатка в «прочности», но много ли способствовало это обстоятельство разрешению наших культурных задач? Припомним хоть ближайшую к нам историю восточного вопроса.Нам говорили, что наши «национальные задачи» требуют освобождения Молдавии и Валахии. Мы боролись за это освобождение, а когда оно состоялось, то наш абсолютизм сумел сделать из румын наших врагов. Восстановлять их против России — значило ли содействовать разрешению русских «национальных задач»?
Нам говорили, что освобождение Сербии необходимо ввиду наших «национальных задач». Мы содействовали ему, а царская политика толкнула сербов в объятия Австро-Венгрии. Подвинуло ли это вперед решение названных задач?
Нам говорили, что в интересах России необходимо освобождение Болгарии. Немало русской крови было пролито по этому поводу, а теперь, благодаря политике нашего «твердого» и «прочного» правительства, болгары ненавидят нас, как своих злейших притеснителей. Выгодно ли это России?
Для решения национальных задач всякой данной страны необходимо прежде всего одно условие: «прочное» согласие политики ее правительства с ее национальными интересами. А у нас этого-то условия и нет, да и быть не может, потому что наша политика находится в полнейшей зависимости от августейших фантазий. Воюет Елизавета с Фридрихом прусским — и Россия обязана думать, что война ведется ради ее национальных задач. Но вот вступает на престол Петр III, который, еще будучи наследником, изменнически вел себя по отношению к России, — и русские солдаты, только что сражавшиеся против Фридриха, немедленно переходят на его сторону, и русские обыватели обязаны думать, что такого перехода требуют их национальные задачи? А то пусть г. Тихомиров припомнит самодержавные проказы Павла или Николая, который думал, что главнейшая национальная задача России состоит в неукоснительном исполнении роли европейского жандарма. Что выиграла Россия от похода в Венгрию? Спустя несколько лет после этого похода Незабвенный, разговаривая с одним поляком, спросил его: кто был в Польше самым глупым королем после Яна Собеского? И когда его собеседник не знал, что ответить, — я, сказал он, потому что я также некстати спас Вену. Но ведь глупость его величества, польского короля и русского императора, не могла же не отражаться самым вредным образом на национальных интересах России.
Важнейшая из всех наших национальных задач состоит в завоевании свободных политических учреждений, благодаря которым силы нашего отечества перестали бы, наконец, быть игрушкой в руках какого-нибудь коронованного Кита Китыча. Говоря о национальных задачах России, апологеты самодержавия прежде всего невольно напоминают ей именно об этой задаче.
Наш автор пишет, что только «отчаянный романтизм революционеров» позволяет им «третировать русских наследственных самодержцев, как позволительно третировать какого-нибудь узурпатора. Русский царь не похищал своей власти, он получил ее от торжественно избранных предков, и до сих пор огромное большинство народа ни единым звуком не показало своего желания отобрать у Романовых их полномочий». Чтобы еще более выставить величие царской власти, г. Тихомиров указывает на то обстоятельство, что русская церковь, признаваемая огромным большинством населения, «освящает» царя «званием своего светского главы».
Сделаем, прежде всего, маленькое замечаньице: не церковь решила «освятить» русского царя званием своего светского главы, а русский царь по собственному побуждению и в интересах своей власти решил преподнести себе сие почетное звание. В этом нет большого преступления, но зачем же г. Тихомиров искажает историю?
Далее, о каких это Романовых говорит он? Было время, когда на русском престоле, точно, сидели Романовы. Нельзя сказать, чтобы эта династия была избрана в силу каких-нибудь особенно «торжественных» соображений. Некоторые историки уверяют, будто бояре стояли за «Мишу Романова» потому, что тот был «разумом слабенек» и они надеялись забрать его в руки. Поговаривают также, будто избранный царь давал в свою очередь «торжественные» обещания уважать права «страны». Но определенного на этот счет ничего не известно, и по поводу избрания Романовых приходится сказать словами гр. А. Толстого:
История об этом
Молчит до этих пор.
Как бы то ни было, Романовы, действительно, были выбраны, и русские цари могли бы ссылаться на народное избрание, если бы они действительно принадлежали к этой династии. Но она давно уже не существует. По смерти Елизаветы вступил на престол Петр Гольштейн-Готторпский, и от брака его с принцессой Ангальт-Цербстской ни в каком случае не могло произойти Романовых, даже если допустить законное происхождение Павла, которое категорически отрицает сама Екатерина в своих «Записках». В избрании Петра Голыштейнского «страна» не принимала решительно никакого участия. Правда, по женской линии он находился в родственных отношениях к угасшей династии, но ведь если на этом основании его и его потомков величать Романовыми, то нужно называть так же и детей, например, принца Эдинбургского, а это, кажется, еще никому не приходило в голову. Для русских революционеров, конечно, все равно, кого ни свергнуть с престола: Романовых или Голыштейн-Готторпских,— но еще раз: зачем же искажать историю?
Русских царей нельзя третировать как узурпаторов! Вот новость! А мы всегда думали, что их нельзя третировать иначе, как узурпаторов. Мы думали так потому, что русские цари сами нередко третировали своих предшественников как узурпаторов. Помнит ли г. Тихомиров историю XVIII века? Помнит ли он восшествие на престол Елизаветы и Екатерины второй? Одно из двух: или эти дамы узурпировали царскую власть, или, если они поступили законно, то их предшественники были узурпаторами. Павел всегда называл поступок Екатерины узурпацией, и говорят, что Николай разделял его мнение на этот счет. Помнит ли г. Тихомиров об убийстве Павла? Помнит ли он, что в этом деле можно бы обвинить Александра «благословенного», по крайней мере, «в знании и недонесении»? Как назвать человека, который вступил на престол посредством заговора против своего отца и императора? Конечно, русским революционерам все равно, имеют ли они дело с царями «божьей милостью» или с царями милостью «лейбкампанцев» и прочих преторианцев. Но еще и еще раз, зачем же искажать историю, зачем говорить о законном переходе власти «от предков», зачем «фантазировать» о святости трона, загаженного всевозможнейшими преступлениями?
Или г. Тихомиров думает, что его читатели не знают русской истории, и спекулирует на их невежестве, или он сам не знает ее и, что называется, не спросясь броду, суется в воду.

"Муж многоопытный, губит тебя твоя храбрость!"

И такого-то храброго защитника не понял и не оценил «Русский вестник»! Он уверяет, что г. Тихомиров не сказал ничего нового. Но откуда же взять это новое, если вы, господа, исчерпали решительно все, что можно сказать в пользу абсолютизма? А кроме того, уверение «Русского вестника» не совсем справедливо. В брошюре г. Тихомирова есть совершенно новый прием отпугивания людей от революционной деятельности. Вот он, этот драгоценный плод тихомировской оригинальности. «Влияние самого образа жизни, — говорится на стр. 18 его брошюры, — чрезвычайно неблагоприятно для террориста-заговорщика... Господствующее над всем сознание — это сознание того, что не только нынче или завтра, но каждую секунду он должен быть готов погибнуть. Единственная возможность жить при таком сознании — это не думать о множестве вещей, о которых, однако, нужно думать, если хочешь остаться человеком развитым. Привязанность сколько-нибудь серьезная и какого бы то ни было рода есть в этом состоянии истинное несчастье. Изучение какого бы ни было вопроса, общественного явления и т. п. немыслимо. План действия мало-мальски сложный, мало-мальски обширный, не может прийти даже в голову. Всех поголовно (исключая 5 — 10 единомышленников) нужно обманывать с утра до ночи, от всех скрываться, во всяком человеке подозревать врага». Словом, жизнь заговорщика-террориста есть «жизнь травленого волка», а борьба его против правительства есть борьба, «принижающая» его самого.
Что, каково сравнение? Недурен оборот? — спросим мы словами Некрасова. Вдумайтесь в смысл этих доводов, и вы увидите, что г. Тихомиров вовсе не так прост, как он часто кажется. В России существует суровая беспощадная сила, которая гнетет нас и отнимает у нас «все, что угодно представить». Мы протестуем против этой силы по одиночке,— она стирает нас в порошок. Мы организуемся, чтобы бороться систематически, и в результате этой борьбы, которая, как нам казалось, должна была освободить нас, получается наше собственное «принижение». Мораль очевидна: если не хочешь «принижаться», не протестуй, подчинись власти, от бога установленной, «смирись, гордый человек!».
Этот вывод, повидимому, непосредственно применим только к террористам, но если основательны его посылки, то всякая революционная борьба в России должна быть признана «принижающей», потому что всем революционерам без различия приходится «бороться» со шпионами и примириться с мыслью о возможности погибнуть «не только нынче или завтра, но каждую секунду». Однако прав ли наш автор? К счастью, нет, далеко не прав, не только неправ, но говорит нечто совершенно противоположное истине, и достаточно небольшого внимания читателя, чтобы тихомировская софистика разлетелась, как дым.
Начнем с небольшой, но необходимой поправочки. Революционеры борются не со шпионами, а с русским правительством, которое преследует их с помощью «очей царевых», сыщиков и провокаторов. Подобный прием борьбы против революционеров действует самым «принижающим» образом именно на правительство. Об этом умалчивает г. Тихомиров, но это ясно само собою*. Что же касается революционеров, то как могут отражаться на них шпионские преследования? Прежде всего, в каждом из них эти преследования должны поддерживать сознание того, «что не только нынче или завтра, но каждую секунду он должен быть готов погибнуть» за свои убеждения. Не всякий в состоянии перенести постоянное присутствие подобной мысли. В истории тайных обществ любой страны можно найти примеры слабости, робости, «принижения» и даже полного падения. Но, к несчастью Деспотизма, не все революционеры таковы. На людей более сильных постоянные преследования оказывают совсем противоположное влияние: они развивают в них не боязнь преследований,а полную и постоянную готовность погибнуть в борьбе за правое дело. И эта готовность поддерживает в них такое настроение, о каком мирные филистеры, никогда не возбуждавшие подозре¬ния ни в одном шпионе, не имеют даже приблизительного поня¬тия. Все личное, все эгоистическое отходит на задний план или, вернее, совершенно забывается, — остается лишь общий политический интерес, «одной лишь думы власть, одна, но пламенная страсть». Человек возвышается до героизма. И таких людей было немало в нашем революционном движении. Посмотрите, что пишет Кеннан, познакомившийся с нашими ссыльными в Сибири. «То, что я увидал и узнал в Сибири, затронуло затаенные струны моего сердца, открыло мне целый мир новых ощущений, во многих отношениях очистило и возвысило мои нравственные понятия, — говорит он в одном из своих писем, цитируемых г-жей Dawes в августовской книжке американского журнала «The Century» за 1888 год. — Я познакомился там с характерами воистину героическими, столь же высокого типа, как самые высокие, известные нам из истории человечества. Я видел там людей мужественных и сильных, с бесконечною готовностью к жертве и гибели за свои убеждения... Я отправился в Сибирь с сильными предубеждениями против политических изгнанников; уезжая, я расставался с ними, сжимая их в своих объятиях, с глазами, полными слез». Что скажет об этих людях г. Тихомиров? «Принижающая» борьба со шпионами, очевидно, не имела на этих людей никакого принижающего влияния. Ах, г. Греч, г. Греч, слона-то вы и не заметили!
Что говорить! Гораздо лучше было бы, если бы революционерам не приходилось подвергаться преследованиям шпионов. Но ведь это уже зависит от правительства. Тихомиров сделал бы нам большую услугу, если бы он внушил нашим правящим сферам, что не всякие средства хороши в борьбе против революционеров и что «царевы очи» выглядят очень непривлекательно.
Касательно обманов, которыми будто бы «с утра до ночи» приходится заниматься революционерам, мы можем поставить г. Тихомирову такое соображение. Мы не знаем, много ли народу он обманул, когда считался революционером. Очень возможно, что много. Его собственные признания показывают, что во время издания «Вестника Народной воли» его литературная деятельность была обманом читателей; он тогда уже не верил в дело, которое защищал. Но из этого вовсе не следует, что все революционеры по самой силе вещей должны быть обманщиками. Печальный пример г. Тихомирова для них не указ. Революционная деятельность требует только сохранения тайны, а от сохранения тайны до обманов еще очень далеко. Тайны могут быть у самого правдивого человека, не сказавшего во всю свою жизнь ни одного лживого слова, и такой человек имеет полнейшее нравственное право посвящать в них только своих «единомышленников». Неужели г. Греч не понимает этого? Но удивительнейшая вещь, читатель: русский абсолютизм так чудовищен, что даже сам обратившийся на путь истины г. Тихомиров не выдерживает своей роли верноподданного писателя. После всяких натяжек и софизмов, измышленных в защиту царской власти, он совершенно неожиданно начинает иронизировать, впадая в тон Щедрина. «Источник власти законодательной и исполнительной — по русским законам — есть Государь страны, — пишет он. — В странах республиканских этим источником являются избиратели. Та и другая форма имеет свои преимущества, но в обоих случаях политическое действие, из какого бы источника не (ни) исходило, проявляется не иначе, как посредством известных учреждений (иногда, например, таких «учреждений», как баррикады, г. Тихомиров). Эти учреждения в России представляют не менее способов к деятельности, чем в другой стране. У нас есть Государственный Совет, Сенат, министерства, с разными добавочными органами, вроде Департамента торговли и мануфактур и целого ряда постоянно существующих комиссий» (стр. 31). За эту едкую насмешку можно простить нашему автору много прегрешений против логики и здравого смысла, хотя, конечно, не против политической порядочности.



*Стоит только припомнить похороны Судейкина, чтобы видеть, в какую унизительную близость к шпионам ставит наших царей их способ борьбы против революционеров. Во время знаменитого гатчинского "сиденья» Александра III мы прочли, не помним уже в какой газете, что августейшая семья устроила на Рождество елку... для чинов дворцовой полиции. Государыня всемилостивейше изволила собственноручно раздавать этим чинам подарки. После такой любезности по отношению к явной полиции никто не удивился бы, если бы на Святой неделе появилось в газетах известие о том, что Их Величества братски христосовались с представителями тайной полиции, пли попросту со шпионами, своими «ближайшими единомышленниками».

Comments